Меню
16+

Газета «Районные вести» Кривошеинского района

03.09.2019 10:20 Вторник
Категория:
Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите необходимый фрагмент и нажмите Ctrl Enter. Заранее благодарны!

Обречённые выживать

Автор: Николай Вутын

Известно, что, когда человека начинают мучить воспоминания

- наступает старость. Всё чаще и чаще я возвращаюсь во сне в

деревеньку из 18 дворов, разбросанных с двух сторон по буграм

живописного пруда, на самом краю Васюганских болот в Томской

области. Назвали её Ново-Андреевкой, а ранее — Андреевские хутора в

Кривошеинском районе.

Образовали хутора в пе-

риод Столыпинской

реформы, когда посе-

ленцам в Сибири нарезали зе-

мельные наделы. После обра-

зования колхозов крестьянам

опять пришлось строиться, те-

перь более кучно. Стали ста-

вить они свои избы по краю

оврага, где жил крестьянин Ан-

дреев. Убрали со дна оврага лес,

соорудили плотину, и получил-

ся великолепный пруд, гладь

которого в тихую безветрен-

ную погоду отражала зелёный

берег с крестьянскими избами,

глазищами окон, любующихся

собой. И назвали деревеньку по

фамилии первожителя, поста-

вив впереди слово «Ново».

Впрочем, я этого не помню.

Это было до меня.

…Зимой тридцать восьмого

года, когда два человека в си-

них шинелях увели из дома

отца, на руках моей двадцати-

летней матери остались бабуш-

ка шестидесяти лет, дядя и тётя

инвалиды, сестрёнка четырёх

месяцев и двухлетний я. А ле-

том сорок третьего из большой

семьи остались двое: мать и я.

Об отце мы ничего не знали,

пока много лет спустя ни нача-

ли писать запросы, чтобы уста-

новить его невиновность и по-

лучить свидетельство о смерти.

Первую справку мы получили в

95-ом году. В ней значилось, что

отец «погиб в дальних лагерях

в 1943 году». И только в ответе

Федеральной службы Контрраз-

ведки РФ по Томской области

27 марта 1995 года значилось:

«12 апреля 1938 года постанов-

лением НКВД СССР Вутын П.Ф.

приговорён к расстрелу. 22 мая

1938 года приговор приведён в

исполнение в г. Колпашево». И

ещё одни справка: «Дело по об-

винению Вутына П.Ф. пересмо-

трено Военной коллегией Вер-

ховного Суда СССР 21 марта

1957 года. Постановление от 12

марта 1938 года в отношении

Вутына П.Ф. отменено, и дело за

отсутствием состава преступле-

ния прекращено. Вутын П.Ф. ре-

абилитирован посмертно». И

для чего такая ложь?...

Где-то далеко от Сибири гро-

хотала война, эхом слёз от-

давалась по всей необъятной

Родине. Всё, что добывала ма-

ленькая деревенька трудом

женщин и детей, отдавалось

фронту. Сами питались крапи-

вой, гнилой картошкой да хле-

бом, выпеченным из выращен-

ного на северных землях зерна,

выдаваемого по 150 граммов на

трудодень.

Основная рабочая сила кол-

хоза им. Ворошилова состояла

из 8 девушек и женщин, а ещё

5 подростков до 17 лет и 19-лет-

него парня, не взятого в армию

из-за необходимости работать

в деревне на тракторе, детишек

семи-восьми лет, пяти бабок и

двух дедов. Правда, в войну на-

селение пополнилось ещё дву-

мя семьями из сосланных мол-

дован.

Работать в колхозе мы начи-

нали в семь лет. Здесь были ко-

ровы, лошади, куры, пасека.

Землю пахали подростки на ло-

шадях и трактором СХТЗ. Была

тогда такая чудо-машина, гор-

дость страны Советов. Если

трактор, грешным делом, бук-

совал, то вытаскивать ходили

всей деревней. Пацаны счита-

ли за счастье, если тракторист

Иосиф Шимановский разрешал

нам взобраться на площадку и

проехать по полю пару кругов.

Лето было золотым перио-

дом. Предоставленные самим

себе, целыми днями купались

в пруду. Из глины по склону со-

оружали нечто вроде горки и на

пятой точке, нагишом по смо-

ченной водой глине, развивая

приличную скорость, плюха-

лись в мутную тёплую воду. А с

утра, до жаркого солнышка, хо-

дили по холмам, собирая зем-

лянику, заячий горох, крапиву,

обеспечивая себя и родителей

подножным кормом.

Что такое присмотр за нами,

мы не знали. О детских садах

и слуха не было. Игрушками

были чурочки, колодочки, па-

лочки, которые силой детского

воображения и фантазии пре-

вращались во дворцы, парохо-

ды, тракторы, лошадей и вооб-

ще что угодно.

Лет с семи-восьми мы при-

общались к настоящему кре-

стьянскому труду. Мальчишек

брали на покос возить на ло-

шадях копны. На лошадь на-

девали хомут с привязанной с

одной стороны длиннющей ве-

рёвкой. Нас сажали на лошадь

верхом, и мы должны были объ-

езжать свежесложенную копну

так, чтобы верёвка с трёх сторон

обхватывала её. Второй конец

привязывался к другой сторо-

не хомута. Получалась волоку-

ша. От нас требовалось довезти

копёшку сухой душистой травы

к месту, где складывался стог, и

не развалить её.

Но это было полбеды. Глав-

ная неприятность была в том,

что седока и лошадь безжа-

лостно грызли пауты. Они с

бешеной скоростью пикирова-

ли сверху и с яростью вонзали

свои зубища в потные тела ло-

шади и седока. Лошадь билась,

брыкалась. Перекинутая че-

рез костистый хребет худосоч-

ной клячи телогрейка свалива-

лась на землю, и приходилось,

сидя на острых хрящах, делать

несколько рейсов. Вся мягкая

часть тела, предназначенная

для сидения, после недели та-

кой работы становилась одной

сплошной болячкой. Каждый

шаг вызывал большое желание

заплакать. Только гордость ма-

ленького, но трудового человека

удерживала от этого.

В период уборки урожая соби-

рали колоски, которые сдавали

в колхоз, и ещё копали картош-

ку, насколько хватало наших

детских силёнок. Взрослые во

время уборки урожая почти не

приходили домой. Днём жали

серпами хлеб, ночами скирдо-

вали, складывая снопы в боль-

шие продолговатые стога.

Обмолачивали молотил-

кой, которая была одна на че-

тыре или пять деревень. Когда

её выделяли нашему колхозу

на какое-то время, то она рабо-

тала сутками. Тёмными ноча-

ми работали при свете от сжи-

гаемой соломы. Подача снопов

в барабан молотилки велась

вручную, и были случаи, ког-

да руки попадали в механизм,

и человек становился калекой.

Каждый работающий получал

400 граммов печёного хлеба в

день, а дети и старики — по 200.

Но каким вкусным казался тог-

да хлеб из выращенного на на-

ших полях зерна...

На ведение подсобного хозяй-

ства времени не было. В памяти

осталась картинка: мать ночью,

при луне сгребает скошенную

траву и складывает её в копну,

а я утрамбовываю её, чтобы не

промочил дождь. Сколько мне

тогда было? Пять или больше?

Не помню. Мы были самыми

маленькими людьми нашей де-

ревеньки. После нас уже никто

в ней не родился.

Полными семьями были

только две семьи стариков.

И ещё семья вернувшегося с

фронта председателя. Привёз

он с войны трофейные часы,

губную гармошку, много пла-

тьев и одеял. Вскоре вернулся

и его сын Пётр. Этот ничего не

привёз. Он, наоборот, оставил

там ногу. Получив протез, стал

работать наравне со всеми.

У нас, детей войны, была

своя жизнь. Мы тщательно об-

шаривали перелески в округе,

собирая всё съедобное: грибы,

ягоды, травы. А однажды мне

повезло: я наткнулся в конце

пруда на неглубокую ямку с во-

дой, в которой плавали щурята

сантиметров по двадцать. Они

были шустрыми и в руки про-

сто не давались. Тогда я взба-

ламутил воду, они поднимали

вверх головы подышать возду-

хом, и я их свободно переловил.

Добыча пропитания для нас

начиналась с самой весны, как

только оттаивали огороды.

Подвязав верёвочками кое-ка-

кую обувь, а вернее подошвы

от неё, мы уходили собирать

гнилую картошку, из которой

взрослые по известной им тех-

нологии выпекали лепёшки.

Рваная обувь свободно пропу-

скала холод, воду и грязь. Зем-

ля оттаивала сантиметров на

8-10, так что приходилось хо-

дить по мерзлоте. До сих пор

не проходит ощущение холода

на подошвах ног. А когда зем-

ля подсыхала, мы все бегали бо-

сиком. Правда, эта благодать

имела свои последствия. Кожа

ног под воздействием грязи,

воды и ветра имела привычку

покрываться болящими трещи-

нами и вызывала взрыв отри-

цательных эмоций. Но ничто

не бывает вечным, даже боль,

и наступившее солнечное утро

вновь собирало нас вместе.

Никто из нас не думал тогда,

почему мы так живём, и никто

из нас ничего лучшего не тре-

бовал, потому что лучшего мы

не видели и не знали, что оно

существует.

Об электричестве, радио, те-

левидении тогда понятия не

имели. Вся информация исхо-

дила из конторы колхоза, куда

новости привозили из райцен-

тра уполномоченные, председа-

тель или счетовод. Счетоводом

был Ваня Башкиров, семнадца-

тилетний подросток, славный

паренёк, деревенский грамо-

тей. Благодаря ему шла кое-ка-

кая периодика: районная газе-

та, агрономические плакаты и

толстый журнал с красным за-

навесом на обложке – «Моло-

дёжная эстрада». А поскольку

у нас в доме квартировала кон-

тора, то это были мои первые

учебники, по которым я учил-

ся читать.

В школу я пошёл поздно. Она

находилась в большой деревне

Белосток, километра три зимой

- через болото, а весной — в об-

ход не менее пяти. Первый бук-

варь я получил в восемь лет и

до школы выучил его наизусть.

Была в деревне и своя куль-

турная жизнь. В зимние тём-

ные вечера молодёжь собира-

лась у нас. Располагались на

полу. Кто-нибудь рассказывал

содержание прочитанной кни-

ги. Подобные рассказы иногда

длились неделями. Так я впер-

вые услышал «Вечера на хуторе

близ Диканьки» Н.В. Гоголя и

«Тихий Дон» М. Шолохова.

Подросток Сергей Чубаров

из осины смастерил балалай-

ку, самостоятельно научился

играть, и под неё девчата и пар-

ни наяривали частушки, боль-

шей частью собственного сочи-

нения.

Напротив нашего дома был

конный двор. Небольшой ам-

бар приспособили под хомутал-

ку (хранилась конская сбруя).

Иногда подростки собирались

там. Нас, поскольку мы были

маленькими, туда не пускали.

Но однажды пригласили, поса-

дили в угол, а сами стали пря-

таться, кого-то ловить, произ-

носить какие-то тексты. Так

впервые я встретился с самоде-

ятельным театром.

Но больше всего любил хо-

дить к Стасику Лютому. Он

немного рисовал, а главное,

показывал несколько газет

«Пионерская правда», где были

напечатаны его небольшие рас-

сказы о жизни птиц и живот-

ных, а также составленные им

ребусы.

Неизгладимой в памяти

осталась песня. Она была про-

стой, открытой и трепетной,

как сама истомлённая душа.

Пели наработавшиеся за день

девушки и женщины, возвра-

щаясь вечером с покоса домой.

Солнце закатилось, а вечерняя

заря, меняя окраску неба, от-

ражалась в тихой глади пруда.

Душевные, чарующие звуки

как бы зависали над прудом,

гармонично вписываясь в эту

объёмную цветную естествен-

ную декорацию, до того трогая

детскую душу, что хотелось

сразу петь и плакать от восхи-

щения.

Сейчас, когда некоторые на-

чинают рассуждать о гибели

культуры, мне всегда приходит

на память моя бедная, исстра-

давшаяся деревенька с её спо-

собнейшими и безгранично

честными, добрыми людьми,

достойными лучшей участи. С

их искорёженными и изуродо-

ванными судьбами, но с душа-

ми, трепетно сохраняющими и

сберегающими всё лучшее, что

было и есть в человеке.

Деревня жила трудно, и тра-

гедии не обходили нас сто-

роной. Утонул в пруду сосед-

ней деревни возвращавшийся

из райцентра Ваня Башкиров.

Он заснул на телеге, а лошадь

сошла с плотины, и воз опро-

кинулся. Умер Вася Латыго-

лец, младший сын председате-

ля. По весне от простуды умер

Орест Апостолаки, лучший

и преданный мой друг. Стоя

в ледяной воде, мы ловили в

пруду гальянов. Он — южанин,

оказался менее закалённым. А

я больше месяца пролежал в по-

стели. Помню, как мать позд-

ними вечерами доставала из

сундука икону Божьей Мате-

ри и, стоя на коленях, страстно

молилась о моём спасении. Мо-

жет быть, молитвы матери дош-

ли до Бога, так как я медленно

стал поправляться…

Спустя двадцать лет с мате-

рью мы пришли на место моего

рождения. Деревни не было. Не

было и её следов. Видно, бульдо-

зерами прошлись хорошенько,

прежде чем вспахать и засеять.

Но стереть в памяти прошлое

невозможно. Оно было. Оно со-

хранилось и острым тяжёлым

камнем лежит, где-то затаив-

шись в сознании, а по ночам

больно-больно давит и саднит

в самой глубине груди.

Пруд ещё был. На бугре за

ним отыскали заброшенное

кладбище. К нему вплотную

подходило вспаханное поле.

Помянули мы с матерью, как

смогли, всех похороненных на

этом кладбище. Простились,

низко поклонившись, со сво-

ей горькой малой родиной и с

огромным горьким камнем в

сердце покинули давшую нам

некогда жизнь землю. Теперь

уже навсегда...

Много мне пришлось поез-

дить по стране: от Сахалина

до Калининграда. Видел я чу-

десные места, чарующие сво-

ей сказочной красотой. Но где-

то далеко-далеко в душе опять

вспоминалась моя скромная

родная деревенька на краю Ва-

сюганских болот. Неприхотли-

вая местность. Вспоминалось

то, что я впервые услышал,

впервые увидел, впервые уз-

нал. Всё, что было впервые за-

писано на чистую ленту памя-

ти, которая навсегда осталась

эталоном, той меркой, по ко-

торой я сверял поступки, дей-

ствия, анализировал и оцени-

вал жизнь…

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи. Комментарий появится после проверки администратором сайта.